Из дневника Франца фон Гартмана

28 марта 1827 года: я вернулся из Шварцспаниерхауза, где только что созерцал тело великого Бетховена, который умер позавчера, в шесть часов вечера. Уже войдя в эту большую и плохо прибранную комнату, я был поражен атмосферой одиночества и печали, царившей в ней.
Обстановка в комнате показалась мне очень скудной, и лишь пианино, подаренное англичанами, да еще великолепный гроб композитора выбивались из общего стиля бедного жилища. Кое-где были разложены нотные листы и несколько книг. Помост для гроба еще не возвели, и тело лежало прямо на тюфяке кровати, закрытое покрывалом.

Древний старик, которого я принял бы скорее за слугу, чем за сторожа, при моем приближении откинул полог. Я увидел прекрасное лицо Бетховена, которое мне, увы, не увидеть больше живым. Это лицо было искажено страданием, но весь его облик светился каким-то неземным благородством. Я смотрел и никак не мог насмотреться. Чувства переполняли меня, и, уже уходя, уже спустившись по лестнице на нижний этаж, я горько пожалел о том, что не попросил доброго старика отрезать мне на память прядь его волос.

Навстречу мне шел Фердинанд Заутер, с которым мы договорились встретиться раньше, но разминулись. Вместе мы вновь поднялись в квартиру Бетховена, и по дороге я изложил ему мой план. Старик опять откинул с тела покрывало, и на этот раз открыл не только голову, но и грудь. И грудь и огромный раздутый живот уже посинели. Запах тления становился все сильнее. Мы вложили в руку старика чаевые и попросили его отрезать нам прядь волос. Он покачал головой и жестом попросил нас замолчать. В глубокой печали спускались мы по ступенькам вниз, но вдруг нас тихо окликнули. Старик, появившийся на лестничной площадке, попросил нас подождать у ворот. В это время из комнаты мертвого героя как раз выходили три щеголеватых молодца с офицерскими тросточками в руках. Дождавшись, пока они скроются из виду, мы вновь поднялись по лестнице, и старик, выглянув из дверей и приложив палец к губам в знак молчания, протянул нам прядь волос, завернутую в бумагу. Мы ушли, скорбно радуясь своей удаче.